Я — ЕВРЕЙ!

Великая Отечественная. Отношение в советских войсках к солдатам-евреям.

Наталья Радулова


Все эти отрывки из воспоминаний ветеранов собраны мной на сайте «Я помню». Герои Великой Отечественной войны». Это рассказы пехотинцев, артиллеристов, танкистов, партизан, летчиков и многих других советских воинов разных родов войск. Они вспоминали о многом, но сейчас я намеренно процитирую лишь то, что касается «еврейского вопроса».

…С началом войны немецкая пропаганда вбила людям в головы, что « Во всем жид виноват, что из- за евреев война, что немцы пришли на Советскую землю только евреев и коммунистов резать, да колхозы распускать », и т.д и т.п. (Слева — тичная немецкая листовка тех времен. — Ред.) В пехоте много народу было малограмотного, так что, они такую немецкую пропаганду принимали за чистую монету… На Сталина гавкать – опасно, Гитлера проклинать, так это каждый день делаем — уже неинтересно. А тут тебе: На, пожалуйста, «дежурный» виновник всех бед на свете – евреи. И понеслось… И нередко в спину евреям стреляли в атаках. Я таких достоверных случаев несколько знаю. Ну а в плену, часто находился «добрый украинский друг», который с легкой душей, и даже не за миску баланды, выдавал товарища-еврея немцам на расстрел… Были и такие что спасали… Всякие были…

…Воевал вместе со мной один боец. Знаете, такой ухарь, которым всегда достается первый жирный кусочек и последняя пуля. Он воевал у нас в роте довольно долго, месяца три. Мне пришлось дважды в боях спасти ему жизнь и один раз уберечь его от штрафной роты. Вывели нас во второй эшелон. Вечером, девять человек, остатки пулеметной роты, сели у костра, чего-то там в ведре варим. Говорю бойцам – «Сейчас вкусненького порубаем, ждите. Пойду у старшины доппаек заберу». Возвращаюсь назад и слышу, как этот «ухарь», захлебываясь от радости, декламирует вслух немецкую листовку –«Еврей стреляет из-за угла из кривого ружья, спит в тылу в Ташкенте с женами фронтовиков, и ищет свою фамилию в списке награжденных в газете «Правда»… ». Подхожу к костру, «ухарь» обрадовался- «Сейчас полакомимся! ». Отвечаю ему –«Ты сволочь, шинелькой морду подотрешь, а не полакомишься! Вали из роты, пока я тебя не пристрелил! ». После всего, что я сделал для этого человека, как он мог эту хренотень немецкую вслух произнести! И подобного я на войне наслушался еще не раз…

…Когда началась война никто и не мог предположить, какая страшная участь ожидает жителей моего местечка. Никакой достоверной информации что происходит на фронте мы не имели, ходили страшные слухи, но в них не верили. Немцы стремительно приближались к старой границе, и тогда мать собрала мне котомку с какой-то провизией на дорогу и сказала: «Беги сынок!». И я пошел на восток. До сих пор кровоточит мое сердце, когда я вспоминаю, как мать смотрела мне вслед…Больше мне не довелось увидеть своих родных… Только не немцы расстреляли евреев, жителей нашего местечка… Стреляли украинские полицаи, бывшие соседи обреченных жертв. Двоих полицаев повесили после войны по приговору трибунала, но многие полицаи участвовавшие в расстрелах, отсидев «десятку» за измену Родине, вернулись после лагеря в наше село и спокойно разгуливали по его улицам, да еще скалили зубы, когда видели, как какой-то чудом уцелевший на войне еврей приезжал искать могилу родных.

…Вместе со вторым взводным, Витей Андриевским, решили устроить для бойцов привал в лесу. Я пошел с винтовкой на разведку в Проскуров. А там полный хаос, погром. Никого не нашел ни в военкомате, ни в горкоме. Все уже сбежали… Местные жители смеялись мне в лицо и кричали «Кончилась ваша жидовская власть!»

..Отношения между солдатами разных национальностей были братскими. Вражды между латышами, русскими, евреями на национальной почве в дивизии не было. И откровенных антисемитских выпадов в свой адрес я не помню. В нашем полку половиной стрелковых рот в 1942 году командовали евреи: Леонид Вольф, Меер Дейч, Иосиф(Язеп) Пастернак, и так далее, каждый третий боец шедший с винтовкой в руках, в стрелковой цепи, на верную смерть, в атаку на немецкие пулеметы, был еврей, и никто про нас тогда слова плохого не сказал, все видели как мы воюем и жертвуем собой. Мой товарищ Пастернак стал первым в дивизии кавалером ордена Александра Невского.

…Помню, в училище были злобные низкорослые монгольские лошадки, и мы были обязаны учиться верховой езде. Зачем пулеметчику воюющему в передовой траншее, которому то на фронте всего неделя жизни отпущена, верховая езда? Но, из-за чьей-то начальственной прихоти, начались «кавалерийские» занятия. У меня все эти «буденновские» премудрости не очень хорошо получались. Крамаренко нас выстроил и говорит –«Вы еще увидите, как я из этого жида доброго казака сделаю!». Утром он подошел ко мне – «Извини за слово «жид», просто у нас на Дону все так говорят, я даже не хотел тебя оскорбить», и пожал мне руку.

…В моем взводе был курсант Дихель, «белобилетник» по болезни сердца, человек двухметрового роста и выглядевший как скелет, обтянутый кожей. Его, больного, все же забрали в армию, видимо в военкомате план по призыву «горел». Пошли на лыжный кросс. Километров через пять, Дихель упал в снег и не мог подняться. Я подошел к нему, взял его вещмешок. Курсант Донец, (до войны успевший отучиться в цирковом училище и стать фокусником ), взял у Дихеля винтовку. Но курсант так и не смог встать. Вдруг подлетает командир из соседней курсантской роты и орет :«Встать! Твою мать!» и бьет Дихеля палкой по спине! Я говорю ему –«Товарищ лейтенант, не мне вам это говорить, и не от меня вам это услышать. Что вы творите! ? За что вы его бьете! ? Вы же командир Красной Армии, как вам не стыдно?!». Он в ответ –«Заткнись! В штрафную захотел! », и матом в мой адрес. Снова ударил Дихеля. . . К нам подъехало еще человек двадцать курсантов. Вдруг этот лейтенант вглядывается в лицо Дихеля и спрашивает –«Кто он по национальности? ». Говорю ему –«А какое это отношение к делу имеет? ». Лейтенант — «на дыбы» -«Я задал вопрос! Отвечать!». Отвечаю ему –«Он еврей. И я тоже еврей». Донец, до этого скрывавший свою национальную принадлежность и будучи записан в документах русским, тоже говорит этому лейтенанту –«И я еврей! ». Еще один курсант, русский парень, произносит –«А тебя, лейтенант, какого лешего его нация интересует? ». Тот на мгновение заткнулся, только смотрит на нас с ненавистью. Я сказал –«Слушай, ты, гнида командирская, хоть и неохота за такое гавно как ты в штрафную роту идти, но мы тебя сейчас точно на куски порвем!». Он начал кобуру лапать. Как «черт из табакерки», внезапно появился наш ротный Михайлов, и не дал нам продолжить выяснение отношений, «замял» это дело, как говорят — «спустил на тормозах».

…Я не сталкивался с явным антисемитизмом. Друг у меня был, так он любил подшучивать: «Матвей, один ты еврей в окопах сидишь» Я сразу «закипал», мол, оглянись вокруг. Рядом с нами полковая батарея стоит, так ей командует Кауфман, в батальоне был еще командир взвода Кац и пулеметчик по фамилии Берман, если я правильно помню его фамилию. А друг мой со смеху катается, доволен, что я «распсиховался». Нет, я не помню событий , когда меня по «пятому пункту» в армии дискриминировали.Может за глаза кто-то говорил на эту тему, но при мне- никогда. Большинство солдат были славяне, но и бойцов из среднеазиатских республик в пехоте всегда было много. У нас еще татар и башкир много было. Бурята помню. На передовой никому не интересна твоя религия, нация и т.д.Да и не успевали на эти темы поговорить. Там мысли одни, как бы до рассвета дожить, да о сухаре ржаном и котелке с гороховым концентратом.

…Аня Шмидт в том же бою встретилась с немцем, так она его в плен взяла, но потом в этом же бою погибла. Она мало того, что его в плен взяла, так когда наша пехота вперед пошла, она на него пулемет нагрузила, он пулемет вперед нес. Единственное, что я о ней знаю, что она из Витебска. Я не знаю, из какой дивизии она пришла на пулеметные курсы. Отчаянная девчонка была. По национальности была еврейка, но очень смелая. Поскольку я была чертежница, она меня попросила подделать ей графу «национальность» в красноармейской книжке. Она мне говорила: «ты сама понимаешь, к евреям такого доверия нет, как к русским, переставь мне национальность на русскую». Я пожала плечами – но надпись ей подделала.

…Национальность никак не влияла на отношение к человеку на фронте. Кому это вообще было в окопах интересно, когда через неделю-другую всех убивало и калечило. Подсчет евреев по головам — это было излюбленным занятием у тыловиков. Но один раз фраза моего второго номера убила меня наповал! Парень из сибирской глубинки, воевал со мной уже недели две. Выкопали огневую, сели, закурили, и тут он заявляет: «Жиды не воюют!». Как мне было больно это слышать!… Ротой в тот момент командовал еврей старший лейтенант Шварцур, в соседнем пулеметном расчете в пятидесяти метрах от нас был еврей Аншель, и я рядом с этим сибиряком каждый день под смертью хожу и вместе с ним делю все беды, а для него все равно – «Жиды не воюют!»… Обматерил я его.
…У нас был еврей, командир соседнего взвода. Ну, ничего мужик, вроде, так. Хороший мужик. А они хитрые умные, и русского человека обведут вокруг пальца, вот так. Что хохол, что еврей. Так вот я за всю войну, которую прошел там, видел хохлов: или старшина на батарее; или завскладом; или зав ОВС; или зав ОПС, значит, такие все должности занимали. А русский Иван: метелит, гнет, все делает. А это такие хитрые народы, и возникает чувство, какое-то, недоброжелательное к этим нациям. Думаешь: «А за что же русский-то мужик спину то гнет!?»

…С евреев был всегда двойной спрос. Надоело слушать анекдоты про «жидков, воюющих в Ташкенте», или «про Абрама с кривым ружьём из–за угла». Я нервничал и резко обрывал таких рассказчиков: — Разве не с вами в разведку хожу?! А разве не Вайсеру Героя дали?! Ребята меня успокаивали – «Да брось ты, Сенька, не принимай близко к сердцу, мы же это просто так, анекдоты травим». Мне в бою, даже в минуты смертельной опасности, приходилось рисковать собой, лезть первым в самое пекло, чтобы опровергнуть эту гнусную клевету. Еще я только прибыл в 111-ую ТБр, как мне мой товарищ, сержант –автоматчик Мишка Давидович сказал –«Мы с тобой хоть пять пулеметных амбразур грудью закроем, все равно наговаривать будут, что евреи по тыловым складам и штабам отсиделись». Мой товарищ по разведке сибиряк Тайганов, видя мои переживания, сказал –«Сенька , кто тебя обидит, я того в первом же бою прикончу!» …

…К бывшим штрафникам пришел в этот взвод управления. Все солдаты пьяные в стельку. Говорю старшине Кособрюхову – «Построй личный состав взвода». Из землянки медленно выползают громилы в татуировках, и, шатаясь, занимают место в строю. Я «толкнул речь» — «Меня зовут лейтенант Грузман. По национальности еврей. Я ваш новый командир. Так вот, мальчики, вы Коровкина успешно из взвода выжили, можете выжить и меня. Но вам, хоть вы и на ушах стоять будете, все равно нового командира пришлют. Так что давайте сразу порешим, сработаемся мы или нет». Солдат по фамилии Ливерцев, считавшийся «паханом», сразу заявил – «Бродяги, это вроде нормальный пацан». И этот взвод стал для меня семьей.

…Парторг полка не был трусом в бою, но большего всего на свете боялся, что ему кто-то скажет, что он, еврей, либерально относится к своим соплеменникам или им как-то помогает на войне. И майор Шапиро, желая быть святее Папы Римского, предпочитал евреев полка «давить» при каждой возможности, что показать всем свою «беспристрастность и партийную принципиальность по национальному вопросу». Мальков с ним связываться не хотел и только молча наблюдал как парторг в очередной раз «херит» наградные листы то на меня, то на моего командира отделения тяги Мишку Штермана, и так далее. Мою батарею парторг вообще «с трудом переваривал», у меня на батарее, было кроме меня, еще четыре еврея, и это комиссара почему-то сильно задевало. И так хватало по жизни юдофобов, так тут еще «свой кадр» к ним «в помощнички подрядился».

…К евреям в полку было хорошее отношение, никаких серьезных «антисемитских эпизодов» я не помню. Евреев было в полку много. Хорошо помню взводного КВУ Юду Зельдиса, командира огневого взвода Сашу Лахманлоса, наводчика Бориса Розенсона, бойца расчета Якова Гамбрайха, санинструктора Ефима Колодовского, ну и конечно Мишу Штермана. Нет, не было у нас, конкретно в нашем полку, стычек между бойцами «по нацвопросу». А вот сразу после войны в стране начался такой дикий разнузданный антисемитский шабаш на каждом шагу, что покойный Геббельс был бы доволен. «Пролетарский интернационализм» в советской стране приказал долго жить…

…Чрезвычайно смелый боец и принципиальный человек Пожидаев встал на партсобрании и сказал –«Ройтману не дали награды, потому что он — еврей!». Через неделю в штабе «случайно вновь отыскали» мой наградной лист на медаль «За Отвагу».

…После того, как прибыли на Украину, у нас появился какой-то старшина. Мужик, лет 35-ти. Мы костер в воронке развели, что-то варим себе, он и подошел с котелком. Внимательно смотрел на меня, и вдруг сказал –«А ты солдат ведь из евреев будешь. Знаю я вашего брата. Ничего в бой пойдем ты у меня быстро героем станешь, уж я за тобой пригляжу, ты у меня не спрячешься ». Отвечаю : «Только вместе с вами, товарищ старшина». «Что вместе со мной?!» – вскипел он. Дальше говорю ему : «Героем стану вместе с вами, рядом в атаку пойдете». Он толк выматерился. У нас был бывший курсант, гомельский еврей, до училища уже год проведший на фронте. Он подошел ко мне и сказал –«Наум, успокойся, и на эту гниду внимания не обращай. Если он «дернется», я его в первом же бою успокою» — и показывает рукой на свою винтовку. Только не пришлось моему товарищу на этого старшину патрон истратить. Началась бомбежка. Рядом сожженная дотла деревня, укрыться негде. Упали в какую-то воронку, один на другого, лежим молча, смерти ждем. А старшина этот, от страха ногами всех пинает, локтями «работает», все пытается поглубже, в спрессованную людскую массу на дне воронки, как штопор войти. Глаза безумные, меня рукой схватил за гимнастерку, орет –«Жиденок!». Тут от разрыва ближайшей бомбы, ему осколок в спину и прилетел. Не насмерть.

…Рота была чисто еврейской, за исключением нескольких человек, «сибирских литовцев», и политрука роты, бывшего литовского комуниста-подпольщика. Еще наш взводный лейтенант был литовцем, из старослужащих ЛА. Ротой командовал мой земляк и бывший сосед , выпускник Вильнюсского пехотного училища лейтенант Кац. Он начинает отдавать команды –«Направо! Налево!», так я ему из строя говорю –«Ицик, вся рота евреи, командуй на идиш». Все смеются, и Кац тоже улыбается.

…Евреев в полку было человек десять, но почему-то у многих были украинские фамилии-Черняк, Черненко, Ткачук и т.д. Мы по национальному признаку не кучковались, на фронте, твоя национальность мало кому была интересна. Поваром у командира полка был здоровенный мужик, уже в годах, бывший шеф-повар одесского ресторана Ткачук. Я проходил мимо штаба полка, он окликнул меня и стал говорить со мной на идиш, а не по-русски. Накормил меня яишницей с салом и налил две кружки самогона. Тут я был даже «счастлив», что родился евреем.

…Писарь Воронин как-то начали меня уговаривать записаться русским, мол впишем тебе отчество «Иванович», и «дело в шляпе», а то не дай Бог в плен попадешь или еще что. Ответил им- «хочу умереть евреем»…Антисемитизм был на уровне пересудов, шутки на эту тему мне приходилось слышать нередко. Ну и конечно в наградах зажимали, не без этого. Но такой прибаутки, вроде : «Елдаш — блиндаж, еврей -кладовая, Иван — передовая», — у нас в бригаде не было. Соседним, 637-м арт.полком нашей бригады командовал 22-х летний майор Михаил Либман. Его убило в феврале 1945 года в Польше. Посмертно получил звание Героя Союза. А вот по поводу «блата» при получении орденов и прочее, — скажу следующее. Я был представлен к награждению за войну семь раз, а получил только три награды. О причинах, даже не надо догадываться. Но к этим регалиям на груди, быстро теряешь интерес. Есть и ладно, а нет — и Бог сними. Главное живой остался.

…Национальность свою на фронте я не скрывал, даже, наоборот, часто подчеркивал и акцентировал… Я не чувствовал особого антисемитизма со стороны начальства, меня лично не зажимали в наградах. По нац. признаку уже после первых боев в пехоте не кучковались. Земляков после «хорошей» атаки ни у кого уже не оставалось, а получалась сборная СССР. Но антисемитизм в пехоте был ощущаемым и весьма серьезным, и это факт. Антисемитизм – это вообще зоология, и рациональному осмыслении не поддается. Очень много евреев с «нейтральными», с не «явными» фамилиями, воевали в пехоте, записанные русскими. Скажем так, на каждого «официального» еврея в пехоте приходилось по двое его соплеменников, идущих по документам, как славяне. Такое у меня сложилось личное впечатление. У меня несколько таких солдат в роте было. И я их не осуждал. Дело ведь не в том, что они хотели стать русскими или украинцами. Тут причины другие… Но когда, например, в мой взвод пришел боец Гутман, то с такой фамилией хоть татарином запишись, всем в любом варианте все было ясно…

…Приходит парторг батальона в передовую траншею. Мы стоим в обороне. Подходит к моему расчету и говорит –«Пулемет- то у тебя небось не исправен?». Отвечаю: «Все в норме, как швейцарские часы работает». Парторг – «А ты дай очередь, проверим». Сразу его предупредил, что после того как я по немцам выстрелю, нас тут с землей смешают, позиция неудачная, фактически открытая, до врага 150 метров. Он головой кивает – стреляй мол… Выпустил по немцам пол-ленты, и сразу в ответ такой обстрел начался, что «небо в овчинку показалось». Парторг лежит рядом на дне окопа и говорит мне : «А ты молодец, хоть и еврей!». Я не выдержал и начал на него орать: «Меня не интересует ваше мнение! Постыдитесь, вы ведь коммунист и офицер. Как вам не совестно!». Завелся я одним словом, после контузии нервы ни к черту стали. Парторг быстро шмыгнул в ближайший ход сообщения и исчез с глаз долой. Меня он после этого случая стабильно избегал. И возможно, что правильно делал…

…В апреле 1942 года, на формировке, танкисты из нашего корпуса поехали на станцию Хомяково получать танковую колонну, построенную на средства верующих и переданную в дар Красной Армии от Православной Церкви. Отобрали на приемку танковой колонны тридцать механиков-водителей и тридцать командиров танков из 1-й гв. ТБр и 89-го ТП, входивших тогда в состав нашего корпуса. Напутствовать танкистов вышли комиссар корпуса полковник Бойко, и вроде еще был начштаба Кравченко. Они посмотрели на строй танкистов, и тут Бойко заматерился на своих политруков – « Колонну танков дарит русская церковь, сам митрополит ее освятил! Так почему в строю танкистов, едущих принимать дар от православных, половина — евреи?! У нас, что, в корпусе русских нет?».

…Еврейским был первый батальон Виленского. Он хитрый был. Всех смелых, шустрых евреев подбирал. И у него в батальоне было примерно 70% евреев и 30% русских и литовцев. Роты у него возглавляли евреи. Я помню командира 9-й роты капитана Гроссмана. В полку его рота была самая боевая. Все особые задания, прорывы и переправы поручали только ей. Виленский старался, видимо, чтобы Гроссману дали Героя, но не получилось. Хотя Гросман имел четыре ордена.

…Есть еще один фактор, который стимулировал меня всегда быть на передовой, в самом пекле. Пресловутый «национальный вопрос». На фронте, в танковых частях, он почти не чувствовался, а окажешься в тыловом госпитале, а там… Лежу в госпитале без движения, все тело «заковано» в гипсе, и тут, в палате, иногда начинаются выступления какой-то очередной убогой гниды на «любимую тему для диспута» -…«жиды, жиды, жиды». А я даже ударить его не могу.

…После окончания крымских боев командование бригады решало вопрос о награждении отличившихся и весь наш экипаж решили представить к званию ГСС. Замполит «встал на дыбы», мол еврею Героя нельзя давать! Долго они там спорили и рядили. наконец послали документы на весь экипаж. но замполит не успокоился, даже ездил в штаб армии «влиять на вопрос». В итоге дали Героя только Мясникову, а нам с Мишиным по ордену Боевого Красного Знамени. Была бы у меня фамилия Иванов все было бы иначе. А так.

…Я тоже не слышал в танковом полку каких-то оскорбительных слов в адрес моей национальности. Все для меня в «этом аспекте» ограничивалось одним « любимым сомнительным комплиментом» в беседах между танкистами, мол, ты Сашка не еврей, ты смелый, ты наш, русский. Еврею из соседнего взвода говорили тоже самое. Так что, на фронте я особого антисемитизма не ощутил. Но когда я вернулся с войны домой, то мне было страшно, когда приходилось нередко слышать – «Жалко, что вас всех Гитлер не дорезал». Вы не можете представить мое потрясение, когда я, безрукий инвалид, с орденами на гимнастерке, шел по улице и пьяная рвань, бросалась на меня с криками – «Жидовская морда, где ордена купил?!». Один раз еду в автобусе, и такая же пьяная шваль, с ножом кинулась на меня и орала – «Убью, жидяра!». И все вокруг видели, что я — инвалид войны, и орденские планки на груди, но весь автобус молчал…Никто не заступился. После этого случая, я окончательно понял, что в системе координат «свой- чужой», я видимо нахожусь на «чужом» поле… Больно об этом говорить… Нас в школе, в классе, было четыре близких товарища: Лазарь Санкин, Миша Розенберг, Семен Фридман и я. С войны живым посчастливилось вернуться только мне одному. Так за что мои друзья погибли. Чтобы, после войны, каждая сволочь нам кричала – «жиды»…

…Я внешне больше похож на русского и мне приходилось чуть ли не бить себя кулаком в грудь, доказывая сибирякам Рогозину, Шестемирову и другим, что я еврей по национальности, они поначалу не верили. Не было никакого антисемитизма. Другим нацменам, например, среднеазиатам, приходилось намного сложнее. Им было труднее приспособиться к войне, и тут играло свою роль не только плохое знание русского языка. Был у меня в расчете подносчик патронов Халияров. Идет бой, кричу ему -«Халияров, вперед!», оглядываюсь, а он в траншее растелил коврик и молится.

…Прихожу в батальон. А у нас новый комбат, «на минуточку», — племянник командира дивизии. Три офицера батальона стояли отдельной кучкой вместе с комбатом. Больше комсостава в батальоне не осталось. Меня заметили издалека, и кто-то видимо шепнул комбату – «Вот, смотрите, лейтенант Шварцберг возвращается». Я подошел к командирам и даже не успел доложить о прибытии. Сразу услышал от комбата – «Ты где пропадал, жидовская морда?! Все жиды трусы!». Ему сразу же другие офицеры – «Вы, товарищ капитан, как смеете такое говорить?! Мы Шварцберга хорошо знаем, он с первых боев в батальоне!». Комбат им –« Молчать! С комбатом разговариваете, а не с колхозной Дунькой! А ты, Абрам, давай в разведку собирайся! Чтобы через полчаса был готов!»… Я понял одно, что этот «товарищ» пока меня не угробит, не успокоится. Через сутки этого комбата убило. Конечно, если бы подобные отношения продлились бы не 24 часа, а месяц –другой, пришлось бы как-нибудь этот вопрос кардинально решать. Но комбата сложно «прибрать». Пришлось бы по ходу еще несколько человек из его окружения убивать, а они в чем виноваты? А после нескольких месяцев в пехоте любому бойцу человека убить, все равно что муху прихлопнуть… Смог бы я его убить? Не знаю… По обстоятельствам… Но стал бы я это делать?.. Просто очередной раз мне указали мое место, и объяснили, что весь мой патриотизм, моя смелость и прочее, никому нахрен не нужны, и все равно я останусь «жидовской мордой»… А всех антисемитов не перебьешь.

…»Еврейский вопрос» в партизанском соединении Ковпака не стоял. Ничего подобного у нас не было, я и мои товарищи не чувствовали антисемитизма. Это пресекалось на корню, «еще в зародыше». Был как-то случай, одну девушку партизан-украинец обозвал «жидовкой», и она доложила об этом политруку 6-й роты Путивльского отряда. Пришел и комиссар Руднев, приказал собрать и выстроить всю роту, чтобы этому партизану перед строем, «набили морду», и добавил, что в следующий раз, если тот еще что-то похожее скажет, он, Руднев, разрешает политруку роты пристрелить «националиста» на месте… Не было в нашей роте ни словесных выпадов в адрес евреев, и я не припомню таких диких случаев, что бы кто-то евреям в бою в спину стрелял. В моем взводе было 4 еврея, все пулеметчики, попробуй, скажи нам чего нибудь лишнее, а там посмотрим, кто после этого сколько протянет…

Такие порядочные люди как Руднев и Вершигора не терпели каких-либо проявлений шовинизма, а сам Ковпак никогда не был антисемитом. Более того, он как-то на привале рассказал ротному Гришке Розенблату, что его, в возрасте 10 лет, родители отдали в семью еврея-лавочника, помощником приказчика, и Ковпак шесть лет прожил в еврейском доме, как равный сидел со всеми за столом и неплохо помнит идиш. Когда нам Розенблат это рассказал, то на многое стало понятно. Ковпак принимал к себе в оторяды всех евреев, старых и молодых, с оружием и без, не смотрел, кто «западник», а кто «советский», и, например, когда мы освободили гетто в Скалате, то Сидор Артемьевич выделил людей для охраны спасенных.

Среди партизан было немало евреев из бывших «кадровиков-окруженцев» или бежавших из плена. Но некоторые из них «шли» под русскими фамилиями, и только потом, мы узнавали, что они евреи. Например, нашего начштаба звали майор Стрельцов, а в разведке батальонов, наряду с явными евреями Геллером и Тартаковским, служили ребята с такими фамилиями, что не сразу и поймешь, что они евреи: Колька Мудрый (Шопенгауэр), Шилин, Леонид Толстоногов, Коля Старчевский, Миша Рубинов или тот же Юрий Колесников. Когда ему в девяностых годах присвоили звание Героя России, то только тогда я узнал, что настоящая фамилия Колесникова — Гольдштейн. Некоторые долго скрывали настоящую национальность, особенно те, кто прошел лагеря военнопленных.

…И тут слушок в полку, мол, Шиндера к Герою представили, штабные проболтались. Я думал, что эта полная ерунда. Но вызвали меня в штаб полка. Сидят в комнате начштаба Шутов и замполит полка подполковник Желтов и говорят мне — «Слушай, лейтенант, мы на тебя наградной лист на Героя послали, но в штабе армии, видно решили, что фамилией ты не подходишь. Резолюция сверху пришла — наградить орденом Красной Звезды». Вручили мне этот орден, вышел я в соседнюю комнату, и тут только до меня дошло, о чем сейчас сказал Желтов, что он имел в виду . Я психанул, и швырнул со всей силы орден на каменный пол, но мне приказали его поднять и сказали, что за такой жест, в штрафую попасть, как дважды два. Этот орден я не никогда носил на гимнастерке и еще лет тридцать после войны он валялся в коробочке, а когда его впервые одел на пиджак, то люди стали спрашивать — что у тебя лучи на «звездочке» отбиты?…

…Зашли в польскую хату, хозяйка угощает нас толченой картошкой с простоквашей и говорит с ненавистью : – «Во всем жиды виноваты! Продали Польшу!». Как это так, подумал я, страдать пять лет под немецким игом, и винить во всем евреев? Один из танкистов , слушая эту полячку, спросил меня – «Ты ей в морду дать не хочешь?». Порой я опасался, что нервы не выдержат, и я кого–нибудь за слово «жид» застрелю.

…Часто присылали украинское пополнение, призванное « с освобожденных оккупированных территорий». Жалкие, пугливые, плохо обученные, многие с антисемитским душком. Это были люди, которым судьба Советской страны была по большому счету глубоко безразлична, они воевать не хотели. Их в атаку иногда приходилось в буквальном смысле пинками гнать. Но те из них, кто выживал в первых боях, постепенно втягивались в войну.

…Как-то раненый лежу на носилках, жду отправки в тыл, все сознание затуманено после потери крови и операции. Стоят рядом два пьяных ражих санитара. Один другому показывает рукой на меня и говорит –«Смотри, еще один Абрам с фронта линяет, по Саре соскучился!». А я даже обматерить его не могу, сил говорить не было. Это после ранения в живот произошло… Вот попробуй таким гадам что-то докажи в этой жизни. Да и стоит ли вообще? Но «росту моего патриотизма и желания воевать» — эта фраза не способствовала. Я думал, что на фронте моя национальность – боец Красной Армии, но нередко находились желающие напомнить обратное… Многое с годами забывается, но случай с этим «декламатором» и с санитарами плотно засел в моей памяти…

…В дивизионной разведке приняли меня хорошо. Кстати, в роте было не менее пятидесяти процентов евреев. Ребята хорошие, обстрелянные, со знанием немецкого языка. Со Скопасом мы почти до конца войны ходили вместе операции. Хороший, толковый парень, смелый, талантливый. Уж если с ним пойдешь, то в спину никто не выстрелит. Он, конечно, щупленький, так что если бы мне пришлось его тащить, мне было бы легче, чем ему. У нас какой был порядок: в случае ранения он за меня отвечает, а я за него. Мы же никогда своих не бросали. Даже погибших вытаскивали — сами должны похоронить по-человечески. Такой был закон у разведчиков. Слава богу, нам не пришлось друг друга тащить.

…Единственный выпад в сторону моей национальности позволил себе командир полка. Спрашивает меня –«Что у тебя за отчество такое, Хаимович? Давай запишем тебя в документах — Семен Александрович». Отвечаю –«Нет. Спасибо за заботу,но это имя моего отца и его менять не буду». Больше он эту тему не затрагивал. Мне в этом отношении повезло, а другим нет. Своей национальости я не скрывал. В плен я, живым, все равно бы не сдался, так что, опасаться того, что все знают, что я еврей, мне было незачем.

…Я прилег около пулемета, а Кравченко стал выяснять отношения с Исааком, обвиняя его в том, что из-за него рота не выполнила поставленнную задачу. Все внимательно прислушивались к их спору. Вдруг Кравченко говорит, что все жиды похожи друг на друга: всегда выкручиваются, сваливая вину на другого: «Шо вы жиды завсегда других виноватите… Токи шо не себя!» Исаак, недолго думая, залепил ему хорошую пощечину. Кравченко рванул кобуру. Я перевернулся на живот, схватил ручной пулемет и сказал: «Эй, ротный…, поосторожней… Если тронешь пистолет, я полдиска всажу в твое хохлятское брюхо! Понял?!». Внимание всех было направлено на Исаака и ротного. Я лежал к роте спиной, и любой мог бы в меня выстрелить. Но никто не поднял руку на двух евреев-партизан. Таков был наш авторитет. Мы вскоре распрощались с этим антисемитом, и ротой стал командовать Жора Антропов, кадровый военный, участник Финской компании 1939 года.

…В бригаде наблюдалась следущая картина — в отряд к Ломейко евреев принимали без долгих разговоров, а в наш отряд с весны 1943 года Кочемаров, под влиянием Зиберова, вообще перестал брать евреев, бежавших из-под расстрела из гетто. Отказывали в зачислении в отряд даже тем молодым парням из гетто, кто пришел с оружием. Приток в отряды местных белорусов, уже в немалой степени пропитаных немецкой пропагандой, только усиливал ненависть к евреям. Тут есть еще один немаловажный фактор, о котором многие забывают — когда немцы евреев сгоняли в гето и истребляли их всеми способами во время акций по ликвидации, то местные жители, белорусы и поляки, захватывали пустые еврейские дома и грабили «жидовское имущество», а тут тебе такая незадача, вот они, евреи, живые и в партизанском отряде, да еще с оружием, а если они после войны придут и спросят за свое добро?… Кому нужны были живые свидетели… Ну и вдобавок сами представьте — когда у тебя в отряде еще четверть партизан из бывших полицаев или из уголовников, то вы сами можете представить себе атмосферу ненависти к евреям. Общее отношение к евреям было в бригаде враждебное, нелояльное, и большинство евреев просто уходило от нас в другие отряды, например за Телеханы, где их брали в 208- й партизанский полк, и где они создали свой отдельный еврейский батальон, или в Минскую партизанскую зону.

…Про меня все в бригаде знали, что я еврей, но в для большинства командиров и для русских партизан, я был «свой», советский, «красноармейской закваски», и после того, как я показал себя на диверсиях и в боях, ко мне лично отношение было довольно ровным и дружественным, но партизанское начальство упорно называло меня Андреем, а не Ароном. Только один раз, пьяный командир взвода Парамонов решил надо мной покуражиться, начал нести ахинею про «жидов, окопавшихся в Ташкенте», так я еще не успел встать и отреагировать на его слова , как мои ребята-подрывники избили Парамонова, пообещав пристрелить его как бешеную собаку в следующий раз. После войны в 1947 году я случайно столкнулся с Парамоновым в Минске, он кинулся ко мне обниматься: «Товарищ капитан!», — но я оттолкнул его и сказал: «Ты еще жив, сволочь. Пошел отсюда!»… «Польским евреям» конечно приходилось очень тяжело. Они в какой-то степени считались «чужими»… Им и в спину нередко в бою стреляли… Всякое бывало.

…Идет наш отряд на задание, а навстречу идет группа партизан-евреев из отдельного национального отряда. Сразу начинают им кричать: «Эй, жиды-недобитки, где ружья с кривым дулом нашли?» и все ржут. В отряды приходили «польские» парни, выросшие в небольших местечках и городах, не имеющие опыта лесной жизни и никакой военной подготовки, физические слабые после гетто или неловкие от рождения, почти не знающие русского языка, и поначалу малоприспособленные к жестокой партизанской войне…

Идем на задание, переходим по бревну через реку, и тут один «поляк» плюхается в воду, падает с бревна. Сразу раздаются «соответствующие комментарии»: «Это тебе, сволочь жидовская, не в лавке торговать!». Я всегда пытался заступаться, но что могли сделать я и Пак в одиночку, когда, например, у партизанского костра слышали вот такой разговор. Обсуждалось зачисление бывших полицаев в отряд и тут один взводный, бывший старший лейтенант, говорит при всех, меня ничуть не стесняясь: «Надо их в отряд взять, они против немцев себя хорошими бойцами покажут. А то, что они жидов расстреляли, так туда жидам и дорога!»….

…Мне было трудно все это переносить, и когда в бригаду прибыл секретарь подпольного обкома Клещев для проведения партийного собрания, я встал, назвал свое звание и должность: «Лейтенант Шер, командир отделения», и рассказал о махровой антиеврейской атмосфере в бригаде, что никто в отрядах по-настоящему не хочет бороться с антисемитизмом, и если мы считаем себя советскими людьми, интернационалистами, представителями армии и партии на оккупированой территории, то где наша совесть коммунистов? Говорил я, наверное, минут пять. Клещев меня послушал, улыбнулся, и продолжил дальше — «по повестке собрания» …

…Бобков не унимался, решил всеми силами «помочь немцам» и сделать в лесах «юденфрай» — «местность свободную от евреев». Оказалось, что в лесах, после осенней тотальной облавы собрались чудом спасшиеся 130 евреев из различных уничтоженных немцами семейных лагерей и стали строить себе землянки, чтобы пережить наступающую зиму. Бобков прислал к ним своих партизан, и они предложили евреям помочь партизанам в заготовке продовольствия на зиму. Направили группу с заданием засолить добытое свиное сало, спрятать его в бочки и закопать в тайнике. Среди этой группы было двое евреев. Кто-то донес, что они украли кусок сала, и их, голодных и измученных, обыскали, но ничего не нашли. Бобков взял этих двух евреев, потом привели откуда-то еще одного молодого еврейского парня, и Бобков повел их к землянкам еврейского семейного лагеря и сам их лично расстрелял на глазах у всех. И даже если бы в действительности они украли кусок сала из-за постоянного голода, надо ли было их казнить, как немцы убивали в концлагерях за кражу кусков гнилых овощей?

…Власть в отряде узурпировал комиссар Егоров Сергей Егорович, присланный вместе раненого комиссара Дудко. Ему помогал во всем начштаба Карп Мерзляков. Этих двух сволочей объединяла животная ненависть к евреям… Партизаны и так мне рассказали, что в бою на 10-м Огинском канале Мерзляков лично в спину выстрелил в командира 51-й еврейской группы старшего лейтенанта Федоровича, нанеся ему смертельное ранение, пуля вышла через живот. Двое партизан это видели своим глазами, но молчали, прекрасно понимая, что в этом отряде, им, «западникам», «польским жидам», никто не поверит, их просто обвинят в клевете и расстреляют. Но в начале 1943 года в отряде стало твориться нечто невообразимое… Один партизан, карелофинн по национальности, донес начальнику штаба Мерзлякову, что партизанка Ривка Куница прячет у себя золотое кольцо, тем самым нарушив приказ о сдаче всех ювелирных изделий в штаб. Мерзляков сразу приказал своему подручному палачу Федьке-«Мяснику», зарезать Ривку. Когда Портнягин узнал о зверском убийстве партизанки, то вызвал к себе бывшего ювелира Имбера и попросил посмотреть это проклятое кольцо, стоившее жизни молодой девушке. Имбер сказал, что кольце медное, и в нем нет ни малейших признаков наличия хоть какой-то доли золота.

Следующим по приказу Мерзлякова убили партизана Залмана Шустеровича, его обвинили в том, что он бросил свою винтовку. На самом деле у него первый раз вырвали винтовку из рук сами партизаны, когда он сидел в санях. Залман смог догнать этих бандюг в партизанском обличьи, и забрать свою винтовку назад. Но во второй раз его просто выкинули из саней, а винтовку привезли в штаб к Мерзлякову, мол, смотри товарищ начштаба, что «жиды вытворяют, воевать не хотят!». Привели в штаб Шустеровича. Мерзляков кивнул головой Федьку-«Мяснику», и еще один из наших партизан был зарезан. Да и сам Мерзляков не гнушался лично убивать еврейских партизан отряда. Стояли в карауле двое, один местный белорус, другой — еврей Кандельштейн. Белорус заснул на посту, а Мерзляков застрелил за это Кандельштейна, так как белорус стал утверждать, что он не виноват, мол, не было такого. Сначала он приказал командиру отделения Пшеничникову убить оклеветанного партизана, тот отказался, тогда Мерзляков вытащил свой пистолет и сам убил его… Но это были еще «семечки».

При Егорове агрессивный антисемитизм отдельных партизан преобразовался в идеологический и партийный. Весной 1943 года он собрал отрядное партийное собрание, и сообщил, что поступил приказ из Главного Штаба Партизанского Движения Белоруссии — изгнать всех евреев из партизанских отрядов, поскольку они: 1 — Все оппозиционеры были евреями (подтекст: всех оппозиционеров расстреляли) 2 — С приближением немцев к Москве, евреи создали панику и «сломя голову, вместо защиты столицы, бежали из Москвы»…3 — Местное население недовольно наличием в отрядах партизан-евреев, которые грабят крестьян. Ну, и главный «тезис» комиссара Егорова: — Еврейские партизаны трусливы, небоеспособны, и они только ослабляют отряды при выполнении боевых заданий. (Все это являлось дикой клеветой от первого до последнего слова. Достаточно сказать, что большинство подрывников отряда были евреями, например Натан Ликер, Кремень и Имбер, каждый из них имел к середине 1943 года на своем счету больше десяти подорванных немецких эшелонов, а Ликер к концу войны пустил под откос 28 немецких поездов, в два раза «перевыполнив норму» на звание Героя Советского Союза, которого, он, конечно, так и не получил. Другой партизан, беглец из слонимского гетто, Зорах Кремень лично и в группе подорвал 20 эшелонов).

Егоров сказал, что это решение партии, воля Родины, и евреев решили «отправить в шалман» — изгнать из отряда. Мы покинули отряд, но кто мог знать, что Егоров приготовил нам расстрел. Один из коммунистов присутствоваших на собрании, Андрей Охорзин, догадался, что замышляет комиссар, и намекнул об этом старому коммунисту Владимиру Емельяновичу Пилецкому, моему товарищу. Пилецкий сидел как коммунист в польских тюрьмах и был настоящим интернационалистом и честным человеком. Он заявил Егорову -«Если вы их выгоняете, то я ухожу вместе с ними». Именно он нас и спас. Наш уход из отряда проходил в тягостной тишине, партизаны отводили глаза в сторону… Мы отошли от лагеря километра на четыре, как нас окружила в лощине группа верных Егорову партизан с ручными пулеметами и старший из них заорал с пригорка: -«Все ложись! Сдать оружие!» . Мы залегли, с трудом понимая что происходит, неужели наши бывшие товарищи, с кем еще вчера мы делились последним куском хлеба и вместе ходили под смертью, будут в нас стрелять?!? И тут с земли поднялся Пилецкий: -«Если вы хотите нас убивать, выполнять свое гнусное дело, то начинайте с меня. Я старый коммунист. Давай, стреляй в меня! Но через три дня прилетят десантники, и вас за это злодеяние будут судить по законам военного времени. Не торопитесь совать свою голову в петлю . Подождите десантников. Если они за нами не придут, то можете расстреливать!».

И даже самым отпетым егоровским «отморозкам», видимо, было не совсем по душе, нас расстреливать, тем более оружие мы не сдали, и приготовились к отпору. Да и о прилете десантников все знали, уже приходили связные от них и появление «москвичей» ожидалось со дня на день. Вы не поверите, но почти трое суток мы лежали в окружении бандитов-егоровцев, пока не прискакал с группой партизан старый комиссар отряда Дудко и не приказал бандитам немедленно уйти. Дудко после ранения как раз вернулся в отряд, узнал о свершившемся произволе, и бросился к нам на выручку. Дудко сказал, что все, кто имеет желание вернуться в отряд имени Щорса, пусть следуют за ним. Но мало кто из нас захотел возращаться и снова воевать бок о бок с людьми, которые нас фактически предали. Владимир Емельянович Пилецкий повел нашу группу на восток и через несколько дней мы оказались в недавно образованной бригаде имени Ленина, которой командовал капитан Василий Александрович Васильев, комиссаром был Иван Зиберов, начальником Особого Отдела был Боран-Сорока. Изгнанников из отряда имени Щорса распределили по бригаде, и я с женой попали рядовыми партизанами в отряд имени Кутузова, которым командовал кадровый армеец Клюев. В бригаде Васильева открытых выступлений против партизан-евреев уже не было.

…Партизаны не знали мою настоящую национальность. Я «оставался» украинцем. Иногда слышались у костров «еврейские анекдоты», но особой злобы к евреям среди наших партизан не было. Рындин не скрывал своей национальности, и относились к нему все хорошо, да и если бы узнали, что я еврей, вряд ли бы кто-то стал на меня смотреть искоса или ждать момента, чтобы выстрелить мне в спину. Я уже неплохо зарекомендовал себя на боевых операциях, а это был главный критерий отношения к человеку в русских партизанских отрядах. Отряд, как я вам уже сказал, почти полностью состоял из русских людей, но иногда в бригаде я видел нацменов: был у нас таджик, был казах — пулеметчик, весь опоясанный лентами, и слабо говоривший по-русски. Он никогда не выпускал своего пулемета МГ из рук и даже спать с ним ложился в обнимку. Были в бригаде, как мне тогда казалось, еще несколько евреев, но они это скрывали, и все «шли в списках » под славянскими фамилиями.

…Я помню, что после того как пришел в отряд Клюева и стал ходить на боевые задания, как-то при возвращении меня встретил партизан из нашего отряда, украинец по фамилии Шевченко. Не таясь, не скрываясь, прямо при всех, он заявил мне со злобным рыком: -«У-у-ууу! Паршивый жид! Был бы ты один , я бы тебя убил!»… И сколько таких Шевченко было в отрядах?!? Считать замучаетесь… Так что и уважение, и признание боевых заслуг, не гарантировали, что тебя не пристрелят тихой сапой свои же. Из соседней роты ушло на задание пять человек, из них два еврея, да с ними сама напросилась на задание отрядная медсестра Настя. Приказ на задание им отдал комиссар Двойников. С задания вернулись три человека, без евреев и Насти, командиру сказали, что нарвались на засаду. Я сразу почуствовал, что здесь что-то неладное. После войны, дошло, через «вторые руки», — один из этих трех по пьянке проболтался, что евреев они застрелили в спину, а потом «убрали» и медсестру, как лишнего свидетеля. Я думаю, что это они выполняли приказ Двойникова… Такие случаи были нередки.

…О партизанской войне в Западной Белоруссии в послевоенные годы были изданы десятки мемуарных книг. Но две темы всегда в них всегда наглухо замалчивались, и не только по воле цензоров. Первая — участие евреев в партизанской войне и судьба евреев в партизанских отрядах и в семейных лагерях. Вторая — о том как свои убивали своих. И кто-то должен рассказать об этом правду. И если не сейчас, то когда? И если мне из комиссаров больше в жизни попадались отъявленные бандиты, чем порядочные люди, так что я, должен об этом молчать? Я с благодарностью вспоминаю настоящих честных коммунистов Дудко, Пилецкого, Аветисяна, Годжаева и многих других, которые не только мужественно сражались с немцами и полицаями, но и помогали евреям выжить и не давали бандитам вершить произвол. Но например евреев, уцелевших после побега из гетто Янов, добивали в лесах под Пинском партизаны из бригады имени Молотова. Нарвалась группа из 13 яновских евреев на партизан, 12 было расстреляно на месте и только один тяжелораненый смог выжить, укрыться в лесу и рассказать после войны об этом… Закрыть глаза на все и забыть? Молчать об этом, потому что кому-то будет «неприятно об этом читать»? «Кому нужна такая правда?», зачем нам об этом знать? Как погибали в отрядах от выстрелов в спину, как прогоняли на гибель «в шалман»? Кто знает, как погиб командир отряда в Липчанских лесах Алтер Дворецкий?..

Кто узнал после войны, как был убит доктор Влодавский от руки партизана, который хвастался, что уже пристрелил два десятка евреев? Где об этом написали? А хотите, я вам расскажу, как погиб мой друг Герш Поссесорский. Это был смелый, решительный парень, блондин, внешне не похожий на еврея. Он раздобыл несколько пистолетов и организовал массовый побег из еврейского рабочего лагеря в Свержене — 140 человек ушли в побег. Из лагеря он смог установить связь с еврейским партизанским отрядом имени Жукова, которым командовал Гильчик, и тем смельчакам, решившимся на побег, тем, кого Поссесорский живыми, вместе с партизанскими проводниками, довел до леса, не пришлось скитаться в поисках спасения. Их зачислили в бригаду имени Молотова, евреев объединили в отдельную 3-ю роту. Поссесорский показал себя бесстрашным бойцом, но в конце марта 1943, еще во время немецкой блокады, на одном из заданий Поссесорский среди прочих убил немецкого офицера, снял с него пистолет «вальтер» и вернулся в отряд со своей группой. Командир отряда Ананченко увидев «трофей», тут же приказал -«Отдай пистолет мне!» — на что Поссесорский ответил -«Я его в честном бою добыл, и ты себе также добудь!», и после этих слов командир выхватил свой револьвер и застрелил Поссесорского на месте. За это убийство никто этого командира отряда к ответственности не привлек… Сказали, наверное, в штабе бригады -«подумаешь, жида пристрелил»… Что мне сказать о таком комиссаре, как Двойников, из нашей бригады имени Ленина? Уже после полного освобождения Брестчины из хаты выскочил пьяный комиссар Двойников и заорал на всю округу: -«Бей жидов, спасай Россию!». Двойников после войны стал редактором газеты.

Или почитайте архивные документы, приводящиеся в книге белорусского историка Иоффе, например, приказ № 109 уполномоченного ЦК КП (б)Б и ЦШПД по Ивенецкому району Дубова от 2 -го июня 1943 года, в котором написано, что командир партизанского отряда лейтенант Ключник без предъявления обвинения застрелил комиссара отряда имени Лазо Заскинда и партизана Петрашкевича, и как командир штабного взвода бригады имени Сталина Некрасов в районе деревни Кондратовка выводил на расстрел целую группу евреев из бригады имени Фрунзе.

Или приказ №23 от того же июня 1943 года, секретаря Барановического подпольного обкома, где говорится о том, что подрывная группа под командованием Кудряшова расстреляла группу партизан-евреев из семи человек… Эти документы все хранятся в Национальном архиве Белоруссии. А сколько таких случаев не отмечено в документах и приказах? Сколько невинных жертв осталось безвестными, погибнув не от рук гитлеровских оккупантов и полицаев-предателей, а от своих же партизан?!

Вы сами ко мне пришли, и я вам рассказываю свою партизанскую правду и говорю о тех событиях, о которых давно пришло время все честно рассказать. Не нравится вам такая правда, так не публикуйте ничего. Ведь самый страшный документ, это секретная директива командира ЦШПД Белоруссии Пономаренко, радиограмма, отправленная в ноябре 1942 года командирам партизанских формирований и руководителям подпольных партийных организаций, фактически запрещавшая принимать евреев в партизанские отряды, поскольку евреи могут являться немецкими шпионами. Скольким людям директива этого антисемита стоила жизни?!

Вы упомянули Минское гетто. Но кто и когда написал, как местные выдавали и убивали евреев, бегущих из этого гетто в леса? О тех, кто помогал минским евреям, уже написано, но почему молчат про тех, кто предавал? Кто «старое помянет»?… Обратитесь к историку Леониду Смиловецкому, он собрал большой материал по Белоруссии в годы войны, вы в его работах для себя много нового узнаете.

…Когда Клещев появился в бригаде и стал проводить открытое партийное собрание, то в землянку вошел доктор Блюмович, который прямо спросил партийного руководителя до каких пор будут продолжаться убийства евреев партизанами? Клещев стал на него орать: -«Провокатор! Меньшевик! Клевещешь на дружбу народов!? Ты враг народа! Ты контра, чужак! Как ты пробрался в наши ряды!? Таких, как ты, надо выкорчевывать с корнем!»… И только один партизан, из старых польских коммунистов, поднялся и сказал: -«В Польше меньшевиков не было. А наш доктор спас жизнь многим десяткам раненых партизан»…

…В ноябре 1942 года началось изгнание евреев из партизанских отрядов в пинских лесах. Просто «выбрасывали» людей, предварительно забрав у них оружие. Потом говорили — «Ты, жидяра, за нами не ходи, а то пристрелим!» . В нашем отряде уже было человек сорок евреев, кроме бежавших из Ганцевичей и различных гетто, к нам в отряд пришла со своим оружием отдельная боевая группа, составленная из беглецов с Кобринского гетто. И так постоянно приходилось слышать у партизанских костров, про «жидов недорезанных», а тут ненависть к евреям захлестнула через край. И хотя из нашего отряда выгнали всего лишь нескольких евреев, но другие, в знак солидарости и устав от постоянного унижения по нац. признаку, ушли вслед за ними.

…Пришел к нам в лес в гости командир польского отряда Куницкий, находившийся в подчинении ПРП: Советский отряд, одним словом, коммунистический. Сидим с ним, беседуем. Подходит ко мне мой начштаба Кабаченко и докладывает, что партизаны Куницкого захватили где-то 20 евреев и ведут их на расстрел. Я сказал Кабаченко , чтобы он немедленно остановил этот произвол: выяснил обстоятельства произошедшего, освободил захваченных евреев, а всех этих, «горе -партизан», приказал разоружить и связать. Говорю Куницкому — «Пошли дорогой товарищ, посмотрим, что твои «герои» учудили». Оказывается, что партизаны Куницкого схватили группу венгерских евреев, бежавших из гетто и уходящих на север. Эти партизаны отобрали у евреев все ценное и повели их на расстрел. Благо, происходящее заметил Кабаченко и прекратил это зверство. Я приказал выдать евреям оружие, боеприпасы и продовольствие, чтобы дать им чувство уверенности в себе и в способности защитить себя. Куницкий пообещал, что своих партизан он сурово накажет сам, а инициаторов расстрела лично «отправит на тот свет без пересадки». Я согласился, решил, что пусть сам Куницкий «свои кадры воспитывает».

…Понимаете, эта «еврейская тема» в партизанских отрядах до конца не утихала в лесах вплоть до самого соединения с частями регулярной Красной Армии. Когда отряд Герасимова стал бригадой, то имел в своем составе несколько отдельных отрядов, и я оказался в отряде имени Калинина под командованием Кокшина, то евреи составляли 30% личного состава отряда. И все равно, как партизаны самогонки напьются, так начинались «выступления» на тему — «проклятые жиды», и так далее… Я иногда поражался, глядя на некоторых своих боевых товарищей, с кем мы вместе ходили на задания, в разведку и на «железку», вместе голодали, тонули в болотах и рядом шли в атаку на смерть. Утром, когда протрезвеет — ты ему лучший друг и чуть ли не брат родной, а как зенки самогоном зальет — сразу ты для него «пархатый». А потом, бывало, что на задании, продолжалось «выяснение отношений»…

…Привели меня в землянку к командиру отряда, я все о себе рассказал: украинец Лабзенко, кадровый, воентехник, служил в 48-й СД, как сбежал и так далее. Спрашивали все очень подробно. Потом командира куда-то позвали, и я спросил у комиссара отряда — «Товарищ комиссар, вы еврей?». Он заметно картавил и имел довольно типичную внешность. Комиссар Рындин удивленно посмотрел на меня и сказал — «Да, еврей». Говорю ему — «Я тоже…». Он несколько минут молча смотрел на меня, видно, что ему было тяжело поверить, что еврей остался в живых после полутора лет плена… Я попросил Рындина никому не говорить о моей настоящей национальности, и он сказал — «Это можно».

…Без оружия у евреев шансы попасть в отряд были минимальными. Белорусов брали всех — кто как и в чем пришел, а к евреям был свой стандарт – «двойной». Вдруг мы видим, как партизанский обоз уходит от места стоянки, отряды не могли больше сдерживать натиск карателей, и уходили из района. Мы пошли за ними. На одной из подвод увидели Рабиновичей. Отец подтолкнул меня – «Сынок , иди к ним…». Я тихо забрался на подводу, Рабинович прикрыл меня каким-то кожухом. Обоз удалялся в лес, и фигура моего отца стоявшего на заснеженной лесной дороге становилась все меньше и меньше… На первом же привале, меня заметили партизаны с соседней подводы и недовольно сказали – «Эй ты, с нами не ходи!». Я прижимался к Рабиновичам, но слышал, как стоявшие рядом с подводой партизаны «обменивались мнениями» — «Давай жиденка здесь оставим! На кой хрен нам еще один пархатый сдался! Самим жрать нечего!». Заметил Мишина, подбежал к нему — «Меня хотят здесь бросить!» — «Кто?» -«Вон те дядьки!» -« Я этим сукам …Видишь мою подводу? Садись на нее, и кто тронет, скажешь — Мишин велел!». Так я остался в партизанском отряде.

…Из прибывших из гетто в отряд отобрали свыше ста молодых вооруженных еврейских ребят и назначили их в 51-ю группу. Но командир Мишка-«Повар» и все партизаны группы категорически отказались быть вместе с нами, с евреями. Для нас это был страшный удар, ведь мы, все, с такой верой и желанием, мечтали воевать и мстить, а тут… В личных беседах нам эти партизаны открыто говорили: Ну какие вы вояки? Вас тысячами, как баранов гонят на убой, а вы? Никакого сопротивления, никакой борьбы!.. И когда старый коммунист Делятицкий спросил — «А в каком лагере для пленных вы подняли восстание? А что, вас, тысячами не убивают, как и нас? Где, в каком лагере, вы поднялись на борьбу? Вы бежали в леса, мы тоже. В чем вы нас упрекаете?». Но никто его не удостоил ответом. Потом я понял, что главная причина в нежелании партизан брать евреев в свою боевую группу была следущая: они были уверены, что немцы сделают все возможное, чтобы уничтожить евреев, и те, кто будет с ними рядом, также погибнут первыми. К сожалению, нацистская пропаганда и ненависть к евреям не имела границ и заразила многих партизан… Да, 80% нашего пополнения не имело никакой армейской подготовки, как и большинство новых партизан. В Красной Армии почти никто из нас послужить не успел, и только малая часть людей, таких, как, например, бывший капрал Бандт, служила в польской армии. Но наше стремление мстить и воевать — было неудержимо и безгранично. Из командования отряда, только Карп Мерзляков относился к нам с великим предубеждением, если не сказать — с ненавистью, но мнение Пронягина и Дудко было решающим.

…Но ведь что самое страшное, я до сих пор не пойму, откуда выползло столько предателей, пошедших к немцам на службу в полицаи и каратели!? Откуда!? Ведь в том же Минске, сколько народа переметнулось к немцам! На моих глазах как-то был случай. Девушка–подпольщица из нашей «десятки» по имени Геня выводила в лес группу женщин с детьми. Я шел в пятидесяти метрах позади и страховал с пистолетом и двумя гранатами. Стоит на перекрестке немецкий пост, под «грибком», с полевым телефоном. Подбегает к немцам молодая девушка, белоруска, показывает рукой на группу идущих, и кричит –«Пан!Вон юде!». Немец сразу за телефон. Через какую-то минуту появляются немцы на двух мотоциклах с колясками, женщины стали разбегаться, но немцы мотоциклами загоняют всех на территорию бывшей старой колонии №6 НКВД, это рядом с Апанской улицей. Там всех и расстреляли. Я успел только спасти одну женщину с ребенком, спрятать их в стоге сена, и вместе с ними переждать конец облавы…

…Я на какой-то момент остался наедине с Федорычевым. И набравшись храбрости, рассказал ему, что я вовсе не Остапенко, а Иосиф Маргулис, еврей из Выдыбора, что моих родителей и брата убили немцы, и что я поклялся отомстить, и прошу зачислить меня в его отряд. Капитан удивился – «Ладно, возьмем тебя в наш отряд, юный мститель. Только советую тебе по-дружески. Оставайся Остапенко, молчи, что ты еврей. В лагере тебе ничего не сделают, а если на задание пойдешь, могут запросто и в спину выстрелить. У нас уже так не один еврей погиб… Пойдешь в группу подрывников».

…Вот где ненависть к евреям была неприкрытой, так это в этой бригаде, особенно в отряде капитана Шашкина, откуда многие евреи, просто уходили в минскую партизанскую зону, не выдержав насмешек и унижений. А ведь в свое время именно евреи из рабочей команды гетто помогли Шашкину бежать с группой из минского лагеря военнопленных. «Отблагодарил».

…Ко мне , как к еврею, в отряде, да и в отделении, у ребят, с которыми вместе участвовал в боевых операциях, отношение было неоднозначным. Мне говорили — «Ты не еврей! Ты на всех опасных заданиях первым добровольно идешь!», и эти постоянные «комплименты» были для меня как пощечины. Я действительно никогда ничего не боялся и сознательно лез первым вперед. Страха в бою у меня не было, смерти я не боялся, мне просто было нечего терять и некуда возвращаться… Что я мог им тогда ответить, как переубедить? Евреи – партизаны погибали в боях один за другим, но у партизанских костров по — прежнему повторялись дикие и нелепые обвинения в адрес евреев. Многих мы устраивали только в мертвом виде. Впрочем, и сейчас об этом многие мечтают.

…Однажды я попал в безвыходную ситуацию, столкнувшись с ярым бандитским антисемитизмом наших партизан. Поздней осенью сорок второго года я с группой партизан возвращался с боевого задания. По дороге, в лесу, встретили двух еврейских парней, двоюродных братьев Липу и Ехиэла Слуцких. Они тоже бежали из Ганцевического лагеря. С ними начали беседовать командир второго взвода по кличке Полковник и его заместитель, которого звали в отряде — Коля- Мясник. Их настоящих фамилий я не помню. Братья Слуцкие честно рассказали о том, что с ними приключилось, как они оказались в лесу, и, конечно же, очень просились принять их в партизанский отряд. Эти же изверги, Полковник и Коля –Мясник, стали предъявлять братьям претензии и обвинять в том, что они ходят по деревням и грабят крестьян. Я попытался за них вступиться. Меня тут же резко осадили и приказали не вмешиваться не в свое дело, если я хочу жить… Затем братьев Слуцких завели вглубь леса… и расстреляли. После этого, «герои» вышли из леса, неся в руках полушубки убитых. Один полушубок в издевательской форме был предложен мне. Удалось отказаться от такого «щедрого подарка». В этой ситуации я не смог ничего сделать, ничем помочь, понимал, что любая попытка с моей стороны неизбежно приведет к гибели… После войны, демобилизовавшись из армии , я встретил мать Липы Слуцкого, и рассказал ей обстоятельства гибели ее сына. Она попыталась поднять вопрос о возбуждении уголовного дела , поскольку оба убийцы благополучно пережили войну. Я, как единственный живой свидетель, дал показания. Но ничего из этого не получилось. После войны, в органах местной власти , в следственных и судебных органах Белоруссии работали, как правило, бывшие партизаны. Они то , и не дали ход этому делу….Что еще сказать… Выжить «польскому» еврею в лесах Западной Белоруссии было неимоверно тяжело.

— Есть у меня к Вам один вопрос, который многие хотели бы Вам задать. В последние два года войны Вы дважды представлялись к званию Героя Советского Союза и еще отдельно представлялись к награждению орденом Ленина. Еще в 1941 году, за июльские бои, Вас также представляли к ордену Боевого Красного Знамени. На Вашем личном боевом счету 8 пущенных под откос немецких эшелонов и еще 42 подорванных эшелонов «в группе». Согласно приказу Верховного звание Героя давали партизанам за 10 уничтоженных эшелонов. Летом 1944 года Ваша диверсионная группа достигла уникального боевого успеха , обнаружила испытательный секретный полигон для запуска ракет ФАУ-2 в районе польского местечка Дембица, и способствовала его уничтожению. Об этом успехе даже упомянуто в переписке Сталина и Черчилля. Действия Вашего отряда в Польше и его участие в Чехословацком народном восстании, входили в лекционный курс обучения офицеров АГШ.. Высадившись во вражеском тылу с группой из девяти человек, через семь месяцев, на момент соединения с частями армии Вы командовали уже четырехтысячным патизанским соединением, попортившим немцам немало крови. И у меня еще собраны многие примеры Вашего личного беспримерного героизма. Одна операция в Австрии в конце войны чего стоит. Она до сих пор не рассекречена. Но в данном, «австрийском» эпизоде, я знаю, почему Вас тогда не наградили. Но даже если взять отдельно , захват плацдарма в Свидовок на Днепре. Почему нескольким командирам — десантникам из бригады Сидорчука присвоили звание Героев, а партизану Беренштейну — нет? Понятно, что десантников представляло отдельно армейское командование, а партизаны шли «через свои инстанции». Но, почему такое происходило с Вами?

– Вопрос ваш длинный, а ответ на него — короткий. Маленький пример. Сидим как – то с начальником наградного отдела Украинского Штаба Партизанского Движения товарищем Хорошиловым, который знал меня под псевдонимом Васильев. Он спрашивает меня – «Володя, что там у вас в отряде за жид такой, Беренштейн? Мне на него наградные листы на Героя Советского Союза присылают, а я их под сукно, под сукно!».

…В армии я изредка сталкивался с некоторыми людьми, крайне негативно относившихся к евреям. Идем в Литве в разведку боем, и мне командир дивизионной разведроты, который-то и видел меня, может, всего во второй раз, заявляет с презрительной ухмылкой — «Знаю я ваших. Смотри мне, Гинзбург, на шаг из цепи отстанешь, я тебя лично пристрелю!». Но сам он, в итоге, в разведку боем не пошел, послал вместо себя командира первого взвода, еврея – лейтенанта…

…Теперь, по вопросу о Героях. У нас в дивизии было четыре ГСС, все ребята получили это звание заслуженно. Но, например, летчик Толчинский и штурман Семаго имели почти под тысячу боевых вылетов, и не получили Героя. Сказать что причина в том, что Толчинский по национальности — еврей, и ему Звезду «зажали» командиры-антисемиты я однозначно не могу. Ведь Семаго был русским, и тоже не получил ГСС. Спрашивать подобные вопросы надо у «воевавших» в штабах, ведь там решали – «Кому чего, кому – ничего». Оставим эту тему, уж больно она несерьезная.

…Комиссар выстроил восемь человек: всех командиров орудий и наводчиков, и с пафосом, с надрывом в голосе, потребовал от нас, чтобы мы поклялись, что не отойдем с занятых позиций ни на шаг. Ему прямо в лицо ответили, что в строю перед ним семь евреев и один литовец из «старых» коммунистов, так что мы и без всякой клятвы умрем, но не отступим назад.

…Один раз сидим на позициях, разговариваем на идише, рядом стоят противотанкисты из «русской», обычной части. Подходит к нам оттуда какой-то боец и спрашивает по-русски: «Ребята, вы что, все евреи?» — «Не все, но половина наберется» — «А меня все на батарее донимают, что я один еврей за всех наших на передовой воюю!». Наш взводный, кстати, литовец по национальности, говорит ему: «Тогда веди свою батарею к нам в гости, мы угощаем»… Межнациональные отношения в самой Литовской дивизии были нормальными, за все время в армии я только один раз, еще в запасном батальоне, услышал от одного «российского литовца» по фамилии Ненис оскорбление — «Жидовская морда». В казарму зашли, и мы, евреи с минвзвода, его сразу избили, «от всей души».

…Единственный офицер батареи, заслуживший любовь и полное уважение всех солдат, без исключения, был командир огневого взвода одесский еврей лейтенант Вайнштейн. Он выжил на фронте, закончил войну в звании капитана. Смелый человек, сочетавший в себе все качества настоящего командира, он был нам добрым товарищем. На чужой крови и слезах карьеры себе не делал, «барских замашек» не имел. Но таких офицеров в нашем полку было не так уж и много.

…Один случай я вспоминаю с улыбкой. Был у меня в училище, со мной в одном отделении, — курсант, довольно недружелюбный человек, старше меня по возрасту лет на пять. Мне он пару раз выдал фразу следующего содержания — мол, после училища все на фронт поедут, а Равинский в Ташкент служить направиться. Первый раз я смолчал, а второй раз двинул ему в челюсть. Он после этого заткнулся, тем более ему ребята пообещали «бока намять», если еще раз на эту тему «философствовать» начнет. Он, в ноябре сорок второго попал в «сталинградский список» и ушел на фронт. Прошло почти два года. Был бой в Карпатах. Местность вся горно-лесистая, боевые порядки частей перемешались, как «слоенный пирог». Наша минрота оказалась на фланге другой дивизии. Перешли реку вброд с минометами на горбу, а перед нами высотка, на ней бой идет. Тут по склону наша пехота в тыл бежит, даже не отстреливаются. «Драп–марш» одним словом. Но мы, со своим «самоварным хозяйством», пока реку назад перейдем, немцы нас раз десять с высоты перебьют. Шпирна кричит мне – «Останови их, иначе крышка!». Выхватил у старшины из рук автомат и побежал наперерез бегущим. Сами понимаете, что в такие моменты пришлось кричать. Стоять! Вашу мать! и так далее, прочие «нежные и ласковые» слова. Получилось все-таки, завернул я их, кинулись снова на высоту, немцев там всего человек десять было, на наше счастье и удачу — они закрепиться не успели. Перебили немцев, вернули исходные позиции… Смотрю, по скату поднимается последним, раненый в руку ротный командир моих «драпальщиков». Не может быть! Мой сокурсник по училищу! Подходит ко мне молча. Садится рядом. Не узнал… Я говорю ему – «Вася, что же ты, в Ташкент побежал? А Равинский в это время должен ротой твоей командовать?». Он вгляделся в мое лицо, орет –«Сеня! Друг!». Выпили из его фляжки за встречу, я пошел к своим, а он говорит на прощанье — «Прости меня дурака за те глупые слова».

…Я лежал в госпитальной палате, и слушал, как «отдельные личности» смакуют «любимую тему тыловых крыс», мол — «Жиды не воюют, а только мы кровь проливаем, когда евреи по тылам прячутся». Меня они принимали за украинца, и поэтому говорили всю эту чушь в открытую. «Яша Форзун из Житомира» — для них это звучало как чисто украинские имя и фамилия. Меня эти слова сильно задевали и оскорбляли, но к таким разговорам я, к моему великому сожалению, уже привык на фронте. В январе 1945 года меня вызывает к себе начальник госпиталя, а у него в кабинете находятся военком города и первый секретарь горкома. Спросили у меня анкетные данные. Я ответил, и тут все стали меня поздравлять, начальник госпиталя передает мне пакет. А внутри пакета временное удостоверение Героя Советского Союза. В госпитале сразу собрали митинг, у них впервые среди раненых появился Герой Союза. Поздравляли, а потом попросили меня выступить перед ранеными бойцами и рассказать, за что получил Звезду. Я вышел перед ранеными и медперсоналом, стою на костылях, и начинаю выступление следующими словами – «Для тех, кто в палате заявлял , что евреи не воюют, хочу сообщить – Я еврей!»…

 

Запись опубликована в рубрике За Родину с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

1 комментарий на «Я — ЕВРЕЙ!»

  1. Сергей Гольдварг говорит:

    Для тех, кто заявляет, что евреи не служили России, хочу сообщить — Я служил!

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.